Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
На выставке в Белинке попалась мне на глаза книга


Александр Анциферов
ФУНКЦИЯ БОНАПАРТА

Путешествие из Октябрьского переворота в Ватерлоо
Изд. 2-е, испр. и доп.
М.: Издательство «Социально-политическая мысль», 2009. 204 с.




Книга посвящена выявлению закономерностей исторических процессов, переживаемых обществом в период революций. На сопоставлении событий Великой Французской революции и Beликой Русской революции 1917 года автор исследует исторические параллели, которые приводят к актуальным прогностическим выводам, при этом обнаруживается, что общественный строй, сложившийся в Советском Союзе, не имел ничего общего с социализмом и коммунизмом не только в марксовом, но и ленинском понимании. В книге рассматривается также роль советской номенклатуры и спецслужб в ликвидации СССР. Книга адресована всем, кто интересуется историей, политикой и политологией, и рассчитана на массового читателя.

"Первое издание книги «Функция Бонапарта» в 2007 г. было удостоено Диплома Премии им. Артёма Боровика в номинации «Журналистское расследование»" - ни расследования, ни исследования в прямом и точном смысле слова в книге нет, искать было бы напрасно. Знания А.Анциферова об истории Великой французской революции (цитировать не стану, это все до тошноты банально) не глубже, чем знания Иванушки Бездомного об истории и теории христианства; впрочем, уточнение «научно-популярное издание» отчасти извиняет автора. Но, возможно, именно это невежество позволяет ему проводить кое-какие забавные аналогии.
*
Наиболее устоявшаяся историческая аналогия, которую и некоторые наши товарищи и ненаши не-товарищи (Т.С.Кондратьева, Е.В.Тарле и др.) разделяют, - между большевиками/якобинцами, Директорией/нэпом и Сталиным/Наполеоном Бонапартом.

Еще варианты
Пишет Marty Larny:
03.03.2009 в 15:16

Если Вы так любите прямые аналогии, давайте порассуждаем иначе - на Ваш лад.
СССР – государственный контроль в экономике == Первая республика времен якобинской диктатуры.
Само собой, темный ужас, командно-административная система, мало колбасы, а тунеядцев так и называют тунеядцами, а перекупщиков – спекулянтами.
«Перестройка» и развал СССР == Посттермидорский Конвент образца 1795 года и Директория.
Свободный базар рынок и разгул «общечеловеческих ценностей», как-то: инфляция, массовое закрытие производств, невозможность обеспечить население сельхозпродукцией и товарами первой необходимости, инфляция, всплеск преступности, скачок кривой смертности, возвращение давно ликвидированных заболеваний (вроде малярии, лепры, туберкулеза и проч.).
Из этого сопоставления напрашивается вывод: государственный контроль в экономике при всех своих минусах дает социальную и экономическую стабильность, а рынок… парашют не раскрылся, да? :(
Францию вытаскивает что?.. диктатура, к которой я симпатий не питаю, но не могу не признать, что меры Бонапарта и К были очень своевременны.
Что касается нас, то мы живем в затянувшемся хаосе Директории. Нет производств, нет науки, нет образования, нет международного престижа.
URL комментария

Пишет Revolt-d:
04.03.2009 в 00:51

Вообще-то аналогия хорошая. Поскольку черты сходства определённо есть.
Но несколько по другому.
СССР - дореволюционная Франция.
Перестройка - попытки проведения реформ Тюрго
Созыв съезда народных депутатов - созыв Генеральных штатов.
ГКЧП - бегство короля.
Расстрел Белого дома - термидор.
А Путин выступил в роли Наполеона.
Тогда надо рассматривать государственное регулирование в СССР как препятствие в развитии экономики.
А реформы Гайдара - что то вроде чрезвычайных мер вроде введения максимума. Но по смыслу совершенно противоположные.
URL комментария

А что предлагает в качестве аналогии Анциферов?
Я немного попытаю ваше терпение, граждане, пространными цитатами. Не удивляйтесь, когда будете спотыкаться об эмоциональные и логические противоречия в изложении авторской мысли – Анциферов, очевидно, из тех, кто до сих пор не выработал у себя четких оценочных критериев в отношении нашей истории, поэтому благоглупости у него соседствуют с верными суждениями. К примеру: «термидор — политический термин, означающий присвоение национальной буржуазией завоеваний революции, совершенной народом, который сполна расплатился по всем ее счетам собственной кровью».
Презираемый всеми — от соседних герцогов и королей до собственных подданных — он вошел в историю как период уникального, ничем и никем не ограниченного грабежа страны «революционными» чиновниками и буржуазией.
В то время как городская беднота, бравшая Бастилию и утверждавшая победу революции по всей стране, бедствовала и голодала, те, кому удалась карьера палачей и антироялистских демагогов, делали состояния на хлебных спекуляциях, реквизициях и армейских поставках. Они продолжали клясться именем революции, которая, победив, стала им не только не нужна, но и враждебна, так как мешала пользоваться «нажитым» — награбленным и наворованным. Мешала регулярными реквизициями. Мешала легализоваться в столь желанной для них ипостаси — благопристойных, влиятельных и всеми уважаемых буржуа. Однако «подвести черту» под революцией было делом отнюдь не простым. Задача имела триединый характер: не дать народу повода для подозрений в предательстве завоеванных им социальных и политических прав и свобод, избежать военного поражения и оккупации Франции иностранными войсками и, наконец, не допустить реставрации монархии и возвращения на трон династии Бурбонов.
Впрочем, последние два обстоятельства взаимно дополняли друг друга. В случае военного поражения возвращение Бурбонов становилось неизбежным, как неизбежной представлялась и расплата за причастность к революционным деяниям. Мало того, что пришлось бы расстаться с захваченными и поделенными дворянскими и церковными поместьями, усадьбами и земельными наделами. Карающая месть оставшихся в живых потомков и родственников казненных «врагов народа» наверняка потребовала бы кровь за кровь, зуб за зуб, око за око.
Перспектива оказаться один на один с разгневанными согражданами была не более привлекательной. Одно только подозрение в намерении отречься от Революции ставило термидорианских вождей в ряды «врагов народа», а значит, вне закона. Отсюда была только одна дорога — на эшафот.
Оказавшись между молотом и наковальней, термидорианцы нашли один-единственный спасительный выход: Франция формально должна остаться республикой, однако во главе ее необходимо поставить человека, способного обеспечить как внешнюю безопасность, так и «именем революции» справиться с внутренними беспорядками, не останавливаясь ни перед чем.
Подобное решение проблемы вполне устраивало и французскую буржуазию, которая вовсе не собиралась даром кормить голодных парижских санкюлотов. Лозунг «Свобода, Равенство, Братство», начертанный на революционных знамёнах, не только тяготил ее: в нём она не без оснований усматривала скрытую угрозу своим собственным интересам, понимая в то же время, что и режим термидора эти интересы защитить не в состоянии. Для этого была нужна «сильная рука» или, как тогда выражались, «длинная шпага».
Роль «спасителя Отечества» досталась Бонапарту не без труда. Во-первых, в негласном соперничестве за право её заполучить у него были весьма сильные конкуренты. Генералы Моро, Пишегрю, Лафайет [;-)] тоже были молоды, удачливы на полях сражений, их любили солдаты, ценили в обществе.
Во-вторых, переворот 18 брюмера, который Наполеон возглавил по поручению термидорианской верхушки, был осуществлен так бездарно, вяло и неумело, что, зная его гениальную интуицию, ум, решительность, предприимчивость и отвагу, невозможно не предположить: всерьез у него в тот момент и в мыслях не было брать на себя роль диктатора, властителя Франции и повелителя судеб Европы.
Скорее всего, любой из его политических соперников справился бы с этой задачей не хуже. В конце концов, успех переворота зависел не столько от их личных качеств, сколько от твердой решимости вождей термидора обменять власть, принадлежавшую им к тому времени лишь де-юре, на гарантии собственной безопасности и неприкосновенности неправедно нажитого добра де-факто.
Что было бы, если бы Наполеон задержался, увязнув в безнадежной экспедиции в Египте, не оказался бы вовремя под рукой, и термидорианцы выбрали бы любого другого ставленника? Изменило бы это европейскую и мировую историю? Вряд ли бы сильно изменило, хотя, наверняка бы, скорректировало.
И чешский городок Славков, больше известный потомкам под своим немецким именем Аустерлиц, так и остался бы в своей дремотной безвестности. И никто бы и знать не знал о подмосковной деревушке Бородино. Скорее всего, отважный генерал Дезе не спешил бы со своими батальонами к Маренго, чтобы погибнуть, но подарить Истории одну из самых громких побед Наполеона. И добропорядочный саксонский Лейпциг вызывал бы ассоциации исключительно с мирными международными ярмарками, а не с «битвой народов».
А Ватерлоо... А вот Ватерлоо наверняка было неизбежно — когда бы и где бы оно ни произошло и каким бы именем ни называлось.
Потому что защита интересов французской национальной буржуазии при тогдашних условиях и обстоятельствах требовала не только вооруженной обороны, но и агрессии. И масштабы этой агрессии зависели лишь от масштаба личных качеств и таланта национального лидера, который был призван олицетворять интересы национальной буржуазии.
Волею судеб этим лидером стал Наполеон Бонапарт. Однако эта воля была отнюдь не слепой. Выражаясь языком современных политтехнологов, генерал Бонапарт был проектом. Проектом французской термидорианской буржуазии под названием «Длинная шпага». И свою историческую функцию — функцию защитника интересов посттермидорианской национальной буржуазии (в этом — ВСЯ суть ФУНКЦИИ БОНАПАРТА) он исполнил с присущей ему гениальностью и блеском. Несмотря на крушение созданной им империи, отречение, заточение на острове Святой Елены, даже несмотря на национальную катастрофу, обрушившуюся на Францию как результат поражения в войне — с её неисчислимыми жертвами, оккупацией иностранными войсками и реставрацией ненавистной народу бурбонской монархии. (Впрочем, Франция была не единственная страна, испытавшая горечь Ватерлоо: все бонапарты в истории плохо кончали).
Потери, которые при этом понесла французская буржуазия, не шли ни в какое сравнение с теми барышами, которые она загребла в годы, справедливо нареченные эпохой наполеоновских войн. Достаточно сказать, что в 1821 году, всего лишь через семь лет после того как русская армия в составе победоносной коалиции европейских держав вошла в Париж, Франция ссужала деньги в долг... России. (Впрочем, этот факт говорит также и о том, что, как видно, ходить на поклон к поверженному ею же противнику для России не впервой).
Так вырисовывается алгоритм Великой Французской революции от взятия Бастилии до реставрации Бурбонов: революция — якобинская диктатура (Робеспьер) — термидор — Бонапарт — Ватерлоо. Попробуем понять его закономерности и проследить его в новейшей истории нашей страны.

Призрак Бонапарта бродит по России. Он появляется то тут, то там — иногда в смутных ассоциациях, неявных и едва осознаваемых исторических параллелях, неуловимых и вряд ли определяемых связях с нами, ныне живущими на просторах страны, некогда ставшей роковой в судьбе овеянного победоносной славой гения.
Полки книжных магазинов заставлены идущими нарасхват томами с апологетикой подвигов Наполеона на поле брани, в государственном строительстве, дипломатии, даже — в постели. Телевидение с присущей ему неразборчивостью тащит на экран пусть самую заваль — вздорную и бесталанную, зато канонизирующую образ героя. Самые именитые музеи России посвящают эпохе Бонапарта целые экспозиции. На российских театральных подмостках человек в треуголке и сюртуке произносит монологи о смысле жизни.
Его цитируют журналисты, на него ссылаются политики, и ежегодно на Бородинском поле ряженые батальоны маршала Нея штурмуют редут Раевского.
Казалось бы, какое нам дело до человека, принесшего России одни несчастья? Но, видно, есть в его образе что-то, что бередит наши души, что, вдруг проснувшись в нас, уже не оставляет и требует нового осмысления не той, далекой от нас, давно и безвозвратно минувшей эпохи, события которой разворачивались к тому же совсем в другой стране, а нашего собственного прошлого, настоящего, а возможно, и будущего.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава I. РОБЕСПЬЕР ВСЕХ ВРЕМЁН И НАРОДОВ
Глава II. ТЕРМИДОР КАК ВЫСШАЯ СТАДИЯ «СОЦИАЛИЗМА»
Глава III. РАЗВОД ПО-СОВЕТСКИ
Глава IV. ДОРОГА БЕЗ РАЗВИЛОК
Глава V. «ОТШУМЕЛИ ПЕСНИ НАШЕГО ПОЛКА...»
Глава VI. РЕВОЛЮЦИЯ ЗАКОНЧЕНА. ЗАБУДЬТЕ?
Глава VII. «ВЫ НИКОГДА НЕ УЗНАЕТЕ ВСЕЙ ПРАВДЫ»
Глава VIII. В ДЕЛО ВСТУПАЮТ ЭУ
Глава IX. ПРОЕКТ «ПУТИН»
Глава X. «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ЗНАЮ»
Глава XI. ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ ИЛИ ПРЕЗИДЕНТ РОССИЯН?
Глава XII. ЛИБЕРАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ
Глава XIII. ДОЛОГ ЛИ ПУТЬ ДО ВАТЕРЛОО?
Глава XIV. ВАТЕРЛОО
P.S
Библиография


Тем, кого субъективный и краткий сей анонс заинтересовал, могу передать по e-mail скан книги, выкладывать в свободный доступ не будем, дабы не лишать издательство возможной прибыли не нарушать авторского права.

Далее – еще разрозненные цитаты, мне лично любопытные.


Обеспечить до определенного момента политический status quo в собственной стране;
Подготовить общественное мнение в Советском Союзе к мысли о желательности и неизбежности перехода от «социалистических» к рыночным ценностям;
Создать за рубежом благоприятные условия для термидора, заручившись поддержкой держав-соперниц, прежде всего США;
В момент переворота удержать под контролем ситуацию в обществе, особенно в силовых структурах;
Не допустить «расползания» ядерного оружия и средств его доставки по отделяющимся от России республикам бывшего СССР, обеспечив их безъядерный статус.


На мой взгляд, его роль в историческом контексте последних двух-трех десятилетий минувшего века требует нового осмысления. Диссиденты были открытыми противниками существовавшего режима, безусловно, представлявшими опасность для status quo. Для борьбы с ними в КГБ было специально создано целое управление во главе с генералом Бобковым. Казалось бы, есть бесспорные основания утверждать, что его главная и единственная задача носила исключительно репрессивный характер. Но мне кажется, это не совсем так.
Задумаемся. Что было главной, стратегической целью диссидентства? При всей разнородности движения ответ очевиден: ликвидация советской власти. А что было главной, стратегической целью номенклатуры и ее спецслужб? — Термидор, ликвидирующий советскую власть.
Значит, в самом важном, ключевом пункте — ликвидации советской власти (т.е. остатков якобинской диктатуры) — интересы этих двух, казалось бы, непримиримо враждебных сил — диссидентства и номенклатуры — совпадали. Из этой констатации следует тактика действий спецслужб по отношению к диссидентам: не искоренять само явление, не уничтожать его, а держать под контролем, по возможности манипулируя им и используя для достижения желанного результата.
Уже тогда номенклатура знала, что придет день, когда лозунг «Долой советскую власть!» кто-то должен будет озвучить. Сама она не могла бы этого сделать без риска саморазоблачения. (Да и кто бы поверил в её честность и искренность!). КГБ — верный страж её интересов в этом деле ей тоже был помочь не в силах. А вот диссиденты, своим мужеством и мученичеством заслужившие в обществе почти беспредельное доверие — вот они-то на эту роль годились, как никто. Потом-то их легко можно будет снова «задвинуть» куда подальше. Главное, чтобы «процесс пошел».
По сути дела, это же утверждается откровениями некоего Мих.Корякина, сбежавшего на Запад после окончания Второй мировой войны и работавшего на "подрывных" радиостанциях и в изданиях, и психопатического доморощенного аналитика Климова.


...Здесь же, в аэропорту, были арестованы и препровождены в «Матросскую тишину» все сопровождавшие Горбачёва члены ГКЧП. Прокуратура возбудила против них уголовное дело, началось, было, следствие, однако, ни одна из его деталей не стала достоянием гласности. Из «застенков» на волю проникали только лишь покаянные письма злосчастных заговорщиков. Да и следствие длилось недолго: вскоре все они вновь оказались на свободе и молча — без каких бы то ни было заявлений, объяснений и пресс-конференций разбрелись кто — куда, всплыв впоследствии в большинстве своем на тихих, неприметных, но весьма теплых и не скверно оплачиваемых местах в структурах, рождённых так вовремя грянувшей приватизацией. И — молчок.
Советский парламент — Верховный Совет СССР, обязанный по Конституции спросить у избранного им президента, «какую именно правду никто никогда не узнает», в те же дни без лишних вопросов «самораспустился». И — тишина.
Для Горбачёва же в это время самыми неотложными и актуальными делами оказались незаконный бессудный запрет КПСС, генеральным секретарем которой он по-прежнему числился, да указы о предоставлении независимости трем прибалтийским союзным республикам, подписанным и изданным опять же противозаконно, в нарушение действовавшей тогда еще Конституции СССР и без соблюдения даже видимости необходимых процедур.
Горбачёв и этот абсолютно нелегитимный акт выдал за «жест доброй воли». Хотя, думаю, к этому моменту ему уже деваться было некуда. В термидорианской интриге он переиграл сам себя. Рассчитывая, что сумеет выторговать себе роль гаранта того самого «процесса», который «пошел» при его активнейшем участии, генсек упустил момент, когда события вышли, а вернее, были выведены из-под его контроля. Выведены вовсе не Ельциным, как это могло показаться, а теми самыми силами, кого он считал своими «порученцами» в закулисном налаживании взаимопонимания и доверия с Западом.
Можно, конечно, вспомнить истерично эмоциональный фон событий вокруг блокады рижского ОМОНа или провокации у вильнюсского телецентра. Однако не эмоции и не осознание вины двигало рукой Горбачёва, подписывавшего Прибалтике «вольную».
Дело в том, что в Вашингтоне, который де-юре никогда не признавал вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в состав Советского Союза, еще с довоенных времен продолжали тихо жить своей никчемной жизнью посольства этих стран.
Но когда настал удобный момент, «бомба взорвалась». Из мёртвого де-юре должно было возникнуть очень даже жизненное де-факто. Горбачёв молча капитулировал, и Прибалтика ушла в Европу со своей гебешно-номенклатурной политической элитой, шовинистической массовкой и по преимуществу русским крупным бизнесом, занятым, в основном, в сфере перевалки цветных металлов и нефтепродуктов.
Когда улеглась пропагандистская пыль по поводу «победы демократии над тоталитаризмом» и «краха империи», мало-помалу в голову стали приходить невольные сомнения в том, так ли уж спонтанны и хаотичны были все эти, очевидно, связанные друг с другом события. И не являются ли они составными частями одного сценария, точнее сказать, спецоперации, ставящей целью ликвидацию Советского Союза? А если так, то автора и исполнителя вычислить нетрудно. Потому хотя бы, что чуть ли не единственной государственной структурой, либо вовсе не пострадавшей от урагана, разметавшего СССР, либо пострадавшей в самой минимальной степени, оказались спецслужбы и, прежде всего, — Комитет государственной безопасности.


Перкинс отдаёт должное и «независимым» средствам массовой информации, активно участвующим в интригах корпоратократии, будучи одновременно и её составной частью, и публичным инструментом влияния
«...Всё не так, как кажется на первый взгляд. «Дженерал электрик» владеет медиаконцерном Эн-би-си, «Дисней» — Эй-би-си, «Виаком» — Си-би-эс, а Си-эн-эн входит в огромный конгломерат «АОЛ Тайм Уорнер». Большинство наших газет, журналов и издательств принадлежит гигантским международным корпорациям. Наши средства массовой информации являются частью корпоратократии. Чиновники и директора, которые контролируют почти всю информацию, знают свою работу. На протяжении всей жизни их учили, что важнейшая их задача — сохранять, укреплять расширять унаследованную ими систему. Они очень хорошо справляются с этой работой, а когда встречают сопротивление, становятся беспощадны.»
И это отлично освещено у кое-что передумавшего в западной земле обетованной экс-диссидента А.Зиновьева.


Сценарии экономического убийства страны принимались на-ура! Всем нам еще памятны многомиллиардные кредиты Всемирного банка и МВФ, торопливо распихнутые по карманам ельцинскими реформаторами. На наших глазах уничтожались «неконкурентоспособные», но жизненно необходимые отрасли некогда могучей советской промышленности. Мы сами были свидетелями, как российская экономика сажалась на газо-нефтяную и прочие «полезноископаемые» иглы, как под разговоры об энергетической безопасности дробилась и расчленялась уникальная Единая энергетическая система.
Все мы знали, что за рубеж уходили десятки миллиардов долларов, оставляя на шее реформируемого населения те же десятки миллиардов долларов долгов нашим кредиторам, с добавлением всё новых и новых. Под наши же недоуменные возгласы средства «стабилизационного фонда», созданного в момент, когда мировые цены на нефть к нашей удаче взлетели, вдруг оказались «на хранении» в США и работают на её экономику. (Там эти миллиарды долларов почему-то инфляцию не увеличивают, что, как нас уверяли, непременно произойдёт, буде они оставлены в родной стране).
Вопреки обещаниям немедленного и всенародного рыночного счастья, страна всё больше и больше обессилевала и попадала в зависимость от зарубежной корпоратократии. За каких-то полтора десятка лет реформ половина собственного населения была втоптана в нищету. И, наконец, кажется, можно окончить спор о том, какое общество или какой строй мы создаём сегодня. Похоже, не имея перед глазами лучшего примера, а может, и не желая ничего другого, наша «элита» с идиотским упоением и упорством воспроизводит в России всё ту же номенклатурную корпоратократию.


Точно так же бессмысленно демонизировать личность «первого российского президента», наделяя ее ореолом злого гения. Вполне заурядная номенклатурная фигура со всеми присущими представителям этого клана чертами — самодурством, чванливостью, недалёкостью ума, жестокостью в сочетании с безволием и трусоватостью. Однако в сравнении с его же бывшими коллегами по политбюро — Ниязовым, Каримовым, Шеварднадзе и другими, нынешними и бывшими президентами суверенных государств, образовавшихся на обломках СССР, — так те установили в своих вотчинах такие деспотии, ввергли свои народы в столь ужасные бедствия, что, право же, Ельцин может показаться олицетворением демократизма, благородства и государственной мудрости.
Вопреки распространённому и по-прежнему распространяемому мнению, будто бы доминирующей чертой характера Ельцина бьла обуревавшая его жажда власти, думаю, Ельцин был фигурой несамостоятельной. Он был пусть важной, но лишь частью проекта, осуществлённого верхушкой советской номенклатуры, включавшей, разумеется, не только партийных деятелей. Стоит лишь вспомнить, с каким энтузиазмом и умилением лепили его «светлый образ» кинорежиссеры, писатели, певцы, не говоря уже о публицистах — этим сам Бог велел. В отечественных СМИ деятельность Ельцина подавалась с таким безоговорочным и априорным признанием его человеческих и лидерских достоинств, что лишь подтверждало расхожее: воистину, короля играет свита. В случае необходимости она способна сыграть короля, даже если он — голый.


Куда же подевались бывшие хозяева кабинетов, эти, выражаясь словами указов о присвоении очередных правительственных наград, «верные ленинцы, выдающиеся организаторы блестящих побед»? Ужели, посыпав головы пеплом в раскаянии за грехи, разошлись по монастырям и скитам? Или, решив разделить с народом тяготы реформ, устроились учителями или библиотекарями, разнорабочими на заводы и в совхозы? Может, махнув на всё рукой, по завету товарища Бендера «подались в управдомы»? Ведь не растворились же в полуночном эфире эти десятки и сотни тысяч бывших начальников — к тому же в большинстве своем люди небесталанные, амбициозные, привыкшие к власти и сопутствующему ей достатку, люди с богатым опытом — житейским, производственным, карьерным, вплетённые в ткань общественной жизни обширными и прочными связями, да и тесно соединённые друг с другом общностью судеб и интересов. За исключением очень незначительной части номенклатурной гвардии, которая осталась в политике, остальные канули, как сквозь землю провалились.
Да никуда они не делись. Они и сегодня с нами. Только уже в другом качестве. Номенклатура превратилась в корпоратократию, успев обзавестись собственной армией экономических убийц. И если мы их сегодня не узнаем, то это результат вполне естественной, присущей любому человеку, аберрации нашего исторического зрения. Но давайте вспомним, что писал в 1990 году мой коллега-публицист Ярошенко в журнале «Новый мир»: «Исчез в одночасье ВЦСПС, и из пепла возродилось величественное здание Конфедерации профсоюзов — из тех же начальников, жиртрестов, как говорили мы в детстве, тех же «позвоночников», тех же чиновников. А сокращаются они ох как бережно — не на улицу, с парашютом, в хорошее место, в перспективное предприятие с дальним прицелом. Кто как не партия, комсомол, профсоюзы оказались хозяевами гигантской империи газет, журналов, издательств, гостиниц, дворцов культуры, библиотек, клубов, кинотеатров и театров, стадионов и спортзалов, спортбаз и туристических маршрутов, санаториев и больниц, поликлиник и домов отдыха, лучшей части жилищного фонда страны? (...)». Точно так же поступали «активисты» союзов композиторов и художников, кинематографистов и театральных деятелей. Список «творческих» приватизаторов длинен и постыден. А о том, насколько все эти захваты были законными, можно судить по тяжбам, длящимся десятилетиями, и конца им нет.
…Другое дело, когда номенклатура под нарастающим давлением «широкого демократического движения» делает вид, что вроде бы гнётся, идёт на уступки, сдаёт позицию за позицией и, наконец, уходит с исторической сцены... Уходит, чтобы остаться при захваченном богатстве, а значит — и при власти. Но уже в другом, новом качестве и опять же «всерьёз и надолго». Недаром использованное по назначению, некогда действительно массовое и мощное демократическое движение сразу же после того, как эти цели были достигнуты, тихо умерло, оставив после себя в народе стойкую ненависть к слову «демократ», ставшему чуть ли не синонимом таких слов, как предатель, лжец, проходимец и негодяй. Так все грехи неправедной, мошеннической приватизации, как и уничтожение социальных завоеваний предшествующих десятилетий, пали не только на представителей руководящей верхушки вроде Ельцина, Гайдара или Попова, кстати, в прошлом весьма видных номенклатурщиков, но и на честных людей, давших себя использовать в бесчестной игре под названием: проект «Ельцин».


Термидорианский переворот, в основном завершённый номенклатурой в 1991 году, сделал именно её главным распорядителем всего национального достояния России. Ничего удивительного в том, что она им распорядилась в своих интересах. При этом, следуя строгой методике полулегальных ЭУ, корпоратократия предусмотрительно и мудро не лезла на авансцену по ходу всенародной драмы под названием «приватизация», предпочитая оставаться в тени, либо вовсе за кулисами. Да и зачем, в самом деле, номенклатурщику рваться в генеральные директоры или председатели совета директоров какого-нибудь акционерного общества открытого или закрытого типа? Чтобы лезть из кожи вон ради его спасения от банкротства, в то время когда именно банкротство и было главной целью усердных ЭУ? Чтобы подставлять голову под пулю киллера, нанятого конкурентами? Чтобы нести ответственность за уплату налогов, отчислений в пенсионный фонд и выполнение прочих досадных обязательств, уклонение от которых грозит неприятностями? Легендарный товарищ Бендер решил все эти вопросы очень просто, поставив во главе созданной им конторы «Рога и копыта» не менее легендарного «зиц-председателя Фунта», который за определенную мзду готов был, в случае чего, взять на себя все мыслимые конторские грехи и добросовестно за них отсидеть. Можно не сомневаться, этот классический ход и сегодня действует безотказно. Исследователь современной российской элиты Виктор Белов именует таких потенциальных сидельцев «уполномоченными». Однако не в названии суть. Номенклатурщику достаточно членства в совете директоров или места консультанта председателя по общим вопросам. В любом случае его материальные интересы будут обеспечены на уровне, гарантирующем сладкую жизнь и себе и своим чадам и домочадцам.
Поскольку сырьевые отрасли советской промышленности были главными экспортерами и добытчиками валюты, эта сфера экономики оказалась самой привлекательной для номенклатуры, которая создала политические условия для возникновения нынешних олигархических кланов в России. Поэтому эти кланы оказались впоследствии самыми «номенклатуроемкими».
…Но случится это позже. Когда российские олигархи, обретя вожделенное международное признание, займут в соответствии с ним свои места в списке самых богатых людей планеты. Вместе с ними Россия может гордиться вторым после США местом в мире по числу миллиардеров, чье совокупное личное состояние достигает 90,6 миллиардов долларов. А тогда, во времена «позднего Ельцина», у всех у них, фантастически, неправдоподобно удачливых и сказочно богатых, обеспечивших себя недвижимостью и банковскими счетами в России и за границей, не доверявших друг другу и друг с другом враждовавших, и все же единых, как едина вверившая им свое будущее номенклатура, им тогда было не до споров по поводу строчек в списке. У экономических убийц и корпоратократии — поначалу зарубежной, поддержанной отечественными спецслужбами, а затем и у набирающей силы и влияние корпоратократии доморощенной, как мы все убедились, — мёртвая хватка.
Проект «Ельцин» уже дышал на ладан, а вместе с ним исчерпывались все их «таланты», грозила рухнуть обманчивая несокрушимость сляпанных за пару-тройку лет промышленно-финансовых конгломератов, могли пойти прахом плоды хитроумнейших интриг — всё, за что страна заплатила собственным разорением и кровью, большой кровью — кровью октября 93-го года, кровью Чечни, кровью жертв невиданной дотоле преступности и кланово — бандитских войн. И все это посреди обобранной, нищей, наполняющейся безысходностью и отчаянием страны, население которой хоть и вымирало с покорной обречённостью, но в любой момент могло вспомнить, что оно не сборище «безответных лохов», а великая нация и в последнем предсмертно-судорожном порыве смести и уничтожить всех и всё.


Эпоха российского термидора, воплощённая в фигуре «первого президента России», завершилась его отставкой, весьма смахивающей на бегство. Уход Ельцина был не более добровольным, чем уход всех его термидорианских предшественников в других странах, которым довелось пережить мощные революционные потрясения и идущие им на смену времена термидора.
«Если в течение двух ближайших месяцев не произойдёт нечто, что удержит Республику на плаву, то больше рассчитывать не на что, да и оно, это событие, по своим последствиям может стать для нас катастрофой». Эти слова сказаны прозорливым французом Бенжаменом Констаном не про нас. Они — про ситуацию во Франции времен заката термидора и кануна переворота, приведшего к власти в качестве первого консула генерала Бонапарта. Но, согласитесь, как будто бы и про нас тоже. Организаторы и вожди французского термидора в поисках «надежной шпаги» (выражение термидорианца Сийеса) лихорадочно строили и осуществляли свой проект «спасителя отечества». Наши — свой. Однако с идентичным подходом, принципами отбора «кандидатов», критериями и требованиями к его личным качествам. А что до «надежной шпаги», то она означает способность ее обладателя справиться с неповиновением «черни», навести в стране порядок, гарантировать неприкосновенность французской посттермидорианской буржуазии и обеспечить реализацию её интересов вопреки любым, даже самым драматичным и неблагоприятным прихотям международной конъюнктуры. При этом интересы национальной буржуазии выдаются за общенациональные, а их выразитель в глазах народа становится безоговорочным национальным лидером.
Сегодня шпага выведена из разряда боевого оружия и как символ власти воспринимается слишком легковесно. Поэтому в России предпочитают говорить о «сильной руке». Однако смысл обоих выражений абсолютно идентичен и означает он ни что иное как готовность исполнить ФУНКЦИЮ БОНАПАРТА по защите интересов национальной буржуазии, не останавливаясь ни перед чем. Ирония истории в том, что шпага Наполеона оказалась слишком длинной и острой. Приведённый к власти термидором, её хозяин и не подумал согласиться на роль клинка в руках термидорианских интриганов, которых он откровенно и с полным на то основанием презирал.

В одном из своих самых первых интервью в качестве кандидата в президенты России Путин на вопрос журналиста, — какой из исторических персонажей ему наиболее близок? — ответил: «Бонапарт», затем, смущенно засмеявшись, поправился: «Шарль де Голль». Молодчина — корреспондент не стал редактировать текст и оставил его «непричёсанным», с этой многозначительной оговоркой.
Бессмысленно искать и доказывать идентичность чисто субъективных черт и особенностей характеров, судеб и намерений французского императора и нынешнего российского премьер-министра. Ошибочно было бы приписывать ему и некий бонапартизм, чем часто грешит российская пресса. Под этим понятием, утвердившимся в общественном сознании с легкой (или тяжёлой) руки классиков марксизма-ленинизма, подразумевается стремление некой политической фигуры к узурпации власти и диктатуре.
В неизбалованной плодами демократии России в минувшем веке народовластия было немного, зато подозреваемых в бонапартизме — сколько угодно. Список, открывающийся генералом-монархистом Корниловым, включает в себя чуть не всех красных командиров — героев Гражданской войны во главе с организатором Красной Армии Троцким и завершается легендарным полководцем Великой Отечественной — маршалом Жуковым.
При этом как-то уходило в тень то обстоятельство, что обвинения в бонапартизме, то есть стремлении к личной диктатуре, выдвигались от имени якобинского диктаторского или номенклатурно-тоталитарного режимов. Когда диктаторы обвиняют кого-то в диктаторских намерениях, отделаться от впечатления политического шаманства невозможно, хотя и понимаешь, что за всем этим стоит совершенно конкретная цель: уничтожить подозреваемого физически или морально.

То, что Путин — проект спецслужб, догадываются многие. При этом многие же априори подразумевают — спецслужб российских и действующих в российских же интересах. Между тем, это — не факт. Достаточно вспомнить о зарубежной корпоратократии с её верными ЭУ — сынами спецслужб и разведок — могучую силу, способную, как свидетельствует Перкинс, «уничтожить любое государство, любое общество, стоящее против их интересов».


…У нас, в России, творцы термидора доверяли только себе: еще не рассеялся запах гари над сожжённым в 1993 году Верховным Советом, как нынешний Основной закон был одобрен на референдуме чуть более чем половиной избирателей и принят. Его авторы и адепты гордятся тем, что, наконец-то, впервые в истории в России появилась Конституция, которая при всех своих недостатках, к коим относят, как правило, лишь один изъян — «она делалась под Ельцина» — имеет непреходящее значение, так как её статьи носят характер «прямого действия». Тут возразить нечего. Действительно, прямого. Прямого, как дышло, которое, в соответствии с народной пословицей, «куда повернёшь — туда и вышло».
За какие-то десять с небольшим лет Совет Федерации Федерального Собрания — одна из палат парламента России, прошла этапы: прямого избрания своих членов, представительства в ней глав регионов и законодательных собраний субъектов федерации и, наконец, превратилась в нечто невообразимое — сборище назначенцев — всякого рода номенклатурных «отставников» без видимого и ощутимого политического влияния, но громко именуемых «сенаторами».
Та же Конституция «прямого действия» умудрилась вместить в свои рамки как всеобщую выборность глав субъектов федерации, причём, как провозглашалось, на строго альтернативной основе, так и их прямое назначение президентом, правда, с согласия местных законодательных органов. Сегодня, вроде, сами эти органы созрели для того, что уже им позволено «выдвигать».
«Прямое действие» Конституции вполне позволяет указать любому конституционному органу «его место». Нашлась у президентского завхоза пара зданий в Санкт-Петербурге: вроде и в аренду сдавать жалко — непременно изгадят, а приватизировать — так стрельбы не оберешься, и возникает идея облагодетельствовать ими Конституционный суд. Ну, а суду нашему собраться — только подпоясаться: «дан приказ ему на Запад», и прощай, столица!
Да с такой-то эластичной Конституцией, неизменно на любой каприз подтверждающей свою «жизнеспособность», любой, даже самых твердых вегетарианских правил «национальный лидер» неизбежно оскоромится авторитаризмом. Тем более что в качестве доказательства своей верности демократии и Основному закону он в любой момент может вынуть из рукава козырного туза и провозгласить, честно и прямо глядя в объективы телекамер: «Наша демократическая Конституция настолько хороша, что не нуждается ни в каких изменениях». Вот, разве что, срок президентских полномочий можно увеличить... И увеличили!
Мне возразят: «А Государственная дума? Там же законодательные страсти до мордобоя доходят. Сами видели. По телевизору». Признаюсь: по части мордобоя мне возразить нечего. И вправду, доходят. Только к законодательству эти страсти не имеют ни малейшего отношения. Этот цирк — как раз для телевидения. Мне более десяти лет довелось проработать в пресс-службе палаты и могу засвидетельствовать под присягой: даже важнейшие, или, как сейчас модно говорить, судьбоносные законопроекты принимались практически без обсуждения.
А что вы хотите, если сам председатель Государственной Думы Грызлов с милой детской непосредственностью, хотя и с отеческой строгостью в голосе, заявил однажды прямо в объективы телекамер: «Государственная Дума — не место для дискуссий». И это — не случайный «ляп», не обмолвка: в недопущении полемики, дискуссий, делового обсуждения законопроектов, поступающих в палату из правительства, а уж тем более от президента — его, Грызлова, чуть ли не главная задача. Делается это на удивление примитивно и однообразно. Как только на пленарное заседание палаты выносится законопроект из упомянутой «обоймы», по которому у депутатов из оппозиции могут возникнуть сомнения или, не дай Бог, возражения, то тут же кто-либо из фракции «Единая Россия», имеющей в палате квалифицированное большинство, и лидером которой состоит тот же Грызлов, предлагает «прекратить обсуждение». Грызлов как председательствующий «ловит подачу» и с готовностью ставит предложение на голосование, после чего думское большинство «Единой России» дружно принимает решение: «прекратить», а затем так же дружно голосует за одобрение законопроекта.
Так Госдума принимает законы, которые нужны исполнительной власти, и принимает наверняка, без осечек.


Наполеон ни в коем случае не ставил перед собой задачи бороться с французскими уврарами и «объединёнными негоциантами». Более того, вся его политика была направлена на укрепление их позиций в конкурентной борьбе с Англией. Однако он исходил из того, что успех в ней возможен только при условии сильного государства.
Легко убедиться, что российский исполнитель функции Бонапарта — Путин следует той же логике. Все упования россиян, считающих его своим защитником, на то, что Путин озаботится «восстановлением социальной справедливости», абсолютно безосновательны. Все реформы, состоявшиеся в годы его правления — Земельный и Трудовой кодексы, налоговое законодательство, закон «О монетизации льгот», пенсионная реформа, реформы ЖКХ, здравоохранения, образования — все носят отчетливый антисоциальный характер и просто немыслимы в условиях подлинной демократии и всамделишного социального государства, коим провозгласила себя Россия в Конституции.
И все они одновременно — в интересах новой российской буржуазии, для которой жизненно важен скорейший демонтаж всех, а социальных в первую очередь, рудиментов якобинского периода нашей истории. Те из моих коллег-журналистов, кто негодует по поводу авторитаризма власти и при этом хочет, чтобы реформы проводились более быстрыми темпами, возможно, просто не осознают, что их требования несовместимы: такие реформы попросту невозможны без авторитарного подавления несогласных.
…Три четверти регионов России находятся в депрессивном состоянии и едва сводят концы с концами исключительно за счёт финансовых трансфертов из госбюджета, которые, невесть на каком основании, воспринимаются как благодеяние мудрой федеральной власти. При этом та же мудрая власть скромно помалкивает о том, что страна вот уже почти двадцать лет не может в экономическом отношении превзойти свой собственный уровень промышленного производства 1990 года: всё жалуются на «недостаток инвестиций в реальный сектор экономики», регулярно и аккуратно переводя миллиарды долларов за рубеж. Невольно возникает подозрение, что это и есть плата России за стабильно высокие мировые цены за поставляемое ею же на мировой рынок сырьё.
Что будет, если этой платы в условиях мирового кризиса и рухнувших цен окажется недостаточно? Для наших увраров — сырьевых олигархов, полагаю, мало что изменится: они-то и себя, и своих детей обеспечили пожизненно. А вот для страны это может означать экономический разгром и национальную катастрофу, то есть Ватерлоо, которым в очередной раз закончится эпоха очередного Бонапарта.
Такой итог, конечно, не устраивает ни российского Бонапарта Путина, ни президента Медведева. Ради этого — и патриотическая риторика, и постоянные телевизионные проявления «заботы» о нуждах неплатёжеспособной части общества, демонстрируемые в наставлениях министрам. Ради этого же насаждается миф о тотальной коррумпированности поголовно всех российских чиновников: мол, это они виноваты в том, что благие намерения власти никак не прольются на население золотым дождём выполненных обещаний. Как будто эти чиновники, которые и составляют тщательно выстраиваемую властную «вертикаль», не подбирались и назначались самой властью, а свалились к нам с неба.
Сам по себе факт засилья коррупции в России нелепо оспаривать. …Причина гораздо более системная, «фундаментальная», а значит, трудноустранимая. И связана она опять же с номенклатурной природой нынешней власти и бизнеса. Имя её — непотизм.
…Однако в России — что царской, что советской, то есть якобинской, непотизм не мог иметь глубоких системных корней, так как покушался на право казнить и миловать единственного непререкаемого хозяина: государя — самодержца или, в советские времена, Робеспьера — Сталина. А потому считался делом предосудительным, царями не поощряемым, а при Сталине искореняемым, — зачастую, кроваво и беспощадно.
Термидор открыл для непотизма номенклатуры широчайшие, попросту не ограниченные ни нравственными, ни писаными законами возможности.
…Между тем, здраво поразмыслив, нельзя не прийти к выводу, что в переводе с «политтехнологического» новояза на понятный всем и каждому русский язык, вся эта непотистская система означает ни что иное, как круговую поруку мздоимцев и казнокрадов, что властные группировки, укоренившиеся по городам и весям России, демократически именующие себя «командами единомышленников» — это кумовские кланы, на каждого из членов которых в нужном месте в нужном сейфе есть нужная папка, содержащая нужное количество компромата, который в нужный момент даст нужный результат. При желании или острой необходимости организовать в России волну массовых, чисто уголовных, процессов не составит никакой проблемы. И трудно предположить, что российская корпоратократическая номенклатура не понимает, не чувствует и не боится уязвимости своего нелегитимного положения. В конце концов, вряд ли чем иным можно объяснить многолетнее «зависание» в Государственной Думе законопроекта о борьбе с коррупцией.


Экспансия как доминанта внешней политики Наполеона, бесспорно, отвечала интересам французской буржуазии не только потому, что обогащала её плодами побед и завоеваний, грубым солдатским грабежом и зафиксированными в мирных трактатах не менее грабительскими контрибуциями. Его победоносные войны одновременно устраняли возможность реставрации династии Бурбонов, случись которая, французы бы оказались опрокинутыми в прошлое — к тем самым «старым порядкам», что и вызвали Великую революцию. Ведь именно в её результате основная масса населения — крестьяне, поделив землю светских и церковных феодалов, обзавелись собственными наделами. Реставрация с их точки зрения означала только одно: неминуемую месть и скорую расправу над ними прежних сюзеренов, а заодно — реституцию недавно обретённой собственности в пользу её бывших, дореволюционных владельцев.
Ничего удивительного, что подавляющее большинство французов, для которых эпоха наполеоновских войн хоть и была тяжким, а под конец и непосильным бременем, восприняло разгром императора под Ватерлоо не столько как избавление от необходимости вечно поставлять рекрутов для Великой армии, сколько как окончательную реставрацию Бурбонов, а значит, их собственную, национальных масштабов катастрофу.
Куда как спокойнее отнеслась к этому событию крупная финансовая буржуазия, вполне прагматично полагавшая, что хотя и жаль лишаться источников дохода от беспрерывных походов, но и накопленного уже достаточно, чтобы заставить с собой считаться любую власть. Тем более, что от войн и связанных с ними постоянных требований денег на финансирование всё новых и новых завоеваний они порядком устали. Не говоря уже о том, что злосчастный «русский поход» принёс им одни убытки.
И действительно, банкиры из числа «объединённых негоциантов» в результате падения Наполеона и последовавшей реставрации не потеряли ничего, и, сохранив за собой все титулы и привилегии, дарованные им империей, обрели, наконец, вожделенные спокойные условия для приумножения состояний и мирного вкушения жизненных радостей, чем их потомки и последователи успешно занимаются и по сей день, естественно, неизмеримо увеличившись числом и ещё более окрепну в финансово.
Теперь «через годы, через расстоянья» перенесёмся в реалии современной России. И зададимся вопросом: есть ли в ней условия для Реставрации чего бы то ни было, а если есть — какие с ней могут быть связаны риски?
Прежде всего, как мне кажется, маловероятна реставрация династии Романовых — Гогенцоллернов. Полностью утопично и восстановление советской власти как государственного оформления якобинской диктатуры. Возврат к новому Робеспьеру — Сталину невозможен, как немыслим новый массовый террор под старым лозунгом «Свобода, Равенство, Братство». Поэтому довольно широко распространённые и, на мой взгляд, не без задней мысли насаждаемые мифологемы о вот-вот грядущем «новом Сталине» имеют вполне осознанную и далеко не безобидную цель: прикрыть этой, порой доходящей до истерики, пропагандистской компанией готовящуюся реставрацию ельцинизма, продвинутого на новый посттермидорианской уровень.
При всей своей кажущейся несуразности подобная реставрация ельцинизма, пусть и без Ельцина, очень даже возможна. До последнего времени не без успеха пестуемый в умах моих соотечественников образ Путина как российского Бонапарта, «поднявшего власть из грязи», защищающего российский бизнес, борющегося с терроризмом и преступностью, бесспорно, поддерживает его репутацию национального лидера — антипода безвольного и «сдавшего всё ворам и американцам» Ельцина.
Однако мало-помалу люди начинают отмечать, что каждый из российских президентов на свой лад пестовал номенклатурную приватизацию, номенклатурное предпринимательство, номенклатурные политические интересы. Пусть потребители ежедневных теленовостей не связывают факты единой цепочкой исторической логики, путинские попытки модернизации российской социально-экономической жизни — «монетизация льгот», принятие Земельного кодекса, реформа ЖКХ и т.п. вряд ли вызвали в народе воодушевление даже среди его самых горячих сторонников. Досада и разочарование сдерживаются пока интуитивным опасением, что альтернативой Путину может оказаться откат к ненавистному ельцинизму.
Впрочем, окажется ли этой интуитивной твёрдости достаточно, чтобы обернуться безоговорочной поддержкой — большой вопрос. В среде крупного бизнеса деятельность российского Бонапарта также оценивается, мягко говоря, неоднозначно, а, скорее всего — с изрядной долей враждебности. Может, кого-то и успокоят заявления о лояльности и поддержке Путина со стороны номенклатурно-олигархических кланов, однако нетрудно предположить их истинное отношение к судьбам видных столпов экономики и политики эпохи ельцинского президентства — Гусинского, Березовского, Ходорковского. Весьма характерным и показательным в этом смысле представляется поступок одного из процветавших до недавнего времени олигархов — Кахи Бендукидзе, который, владея бизнесом в России, занял пост одного из ключевых министров в правительстве грузинского президента Саакашвили. Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы предположить, какую реакцию вызвало в этой среде публичное унижение Дерипаски в Пикалёво. Такое не забывается и не прощается.
И не такими уж экстравагантными и абсурдными кажутся на этом фоне угрожающие призывы лондонского изгнанника Березовского к силовому свержению Путина. Если это и блеф, то он весьма точно рассчитан и, скорее всего, отражает не только обиды рефлектирующего на чужбине опального олигарха-одиночки.
Наконец, главная опора президента — делегировавшие его во власть российские спецслужбы. Они-то от него не отрекутся? Опять же — не факт. В том-то и дело, что, скорее всего, будут вынуждены отречься, как только обнаружат опасность остаться не у дел в ходе дальнейшего распределения или передела собственности и вместе с ней — политического влияния. Ведь «отсекают» же и «сдают» проваленных агентов ради спасения разведгруппы или демонстрации собственной непричастности к операции.
Если же представить себе, что все эти процессы — провокации, интриги, манипулирование массовым сознанием будут происходить под нарастающим прессингом всей политической, финансовой, экономической мощи США, и что это давление будет только нарастать и усиливаться, то нетрудно придти к выводу, что Ватерлоо не за горами.


В отличие от Китая Россия не стала заниматься развитием мелкого и среднего, зачастую полукустарного предпринимательства и всякой «мелочевкой» вроде бытовой техники, текстиля и прочего «ширпотреба», которым Поднебесная весьма скоро завалила все рынки мира и за счёт этого постепенно, упорно, шаг за шагом ликвидировала своё техническое и технологическое отставание. Российские нувориши сходу начали игру «по-крупному». Махнув рукой как на заведомо бесперспективные, — а попросту, не сулящие немедленной сверхприбыли — практически все отрасли экономики, номенклатурные бизнесмены при явном и скрытом содействии экономических убийц сосредоточились на разработке и экспорте природных ресурсов, благо страна располагала ими в избытке.
В условиях их мирового дефицита подобная политика поощрялась «партнёрами-сюзеренами», остро в этих ресурсах нуждающимися. Естественно, ни о какой враждебности в отношениях с ними и речи быть не могло: русские качали за границу нефть и газ, гнали эшелоны с цветными металлами, лесом и прочим ценным сырьём. «Друг» Джордж, «друг» Билл, «друг» Хельмут и другие нежданно обретённые «друзья» России не могли нарадоваться, глядя на «друга» Бориса, тщательно и ревностно оберегавшего эти отношения, не омрачавшего их ни упрёками в расширении НАТО, ни протестами по поводу бомбардировок Югославии, ни малейшим противодействием явному ущемлению очевидных национальных интересов России где бы то ни было — на суше, в море, в воздухе и даже в космосе.
Но времена, как известно, меняются. С укреплением своего финансового и экономического положения перелицевавшаяся в олигархическую корпоратократию номенклатура обрела и неутолимые аппетиты, и вкус к экспансии. Именно это сделало востребованным и неизбежным появление на исторической сцене фигуры российского Бонапарта, политическая функция которого заключается как раз в защите её интересов.
Взращённые на экспорте энергоносителей, отечественные промышленные гиганты не интересовались и не интересуются скудным внутренним рынком, где газом по-прежнему не обеспечены даже не самые отдалённые регионы, где цены на топливо таковы, что зимой замерзают целые города, неспособные оплатить мазут для своих ветхих котельных. Естественно и закономерно, что их главный интерес лежит в сфере сверхприбыльного экспорта — на рынках, где удерживается высокий платёжеспособный спрос.
Таким рынком стал не бурно развивающийся, но осторожный и подозрительный ко всякой внешней зависимости Китай, и не труднодоступная для транспортировки газа Индия, и не Америка, придерживающаяся исторически сложившихся традиционных поставщиков углеводородов, а «старушка» Европа, прожорливая и богатенькая. Можно сказать, она сама напросилась в объекты российской энергетической экспансии. И та не замедлила последовать. Вряд ли в отнюдь не легкомысленные европейские головы могла закрасться мысль об опасности при виде нетвёрдо стоявшего на ногах Ельцина, самозабвенно дирижировавшего оркестром, который наяривал «Калинку» в центре Берлина. Страна с таким лидером если и внушала угрозу, то ликвидировать её можно было бы, вызвав наряд полиции с санитарами. Его преемник тоже поначалу не вызывал беспокойства: «Pakta sun servanta» — договоры должны выполняться. Энергоносители продолжали поступать в Европу бесперебойно и во всё нарастающих объёмах. На саммитах «восьмёрки», в которую Россию кооптировали в качестве «жеста доброй воли» и авансом в счёт её приличного поведения в будущем, царила атмосфера благостной умиротворённости, дружеских улыбок, ободряющих похлопываний по плечу и светлой веры в то, что никто и ничто не помешает гармонии интересов в мире, где каждый получит возможность вкусить от плодов прогресса: кому — бублик, а кому — дырка от бублика.
Однако эйфория всеобщего согласия длилась недолго. До того момента, когда Америка вдруг осознала, что её вернейшие союзники по несокрушимому блоку НАТО столь опрометчиво доверились демократической России и оказались в петле её нефтегазового аркана. Причём не поодиночке, а всем табуном сразу. Европа, энергетический баланс которой на треть покрывается поставками углеводородов из России, фактически оказалась у неё в зависимости.
Конечно, все мы в этом мире взаимозависимы. Но одно дело зависеть от поставок детских игрушек и «тряпок» из Китая, кофе из Бразилии, сливочного масла из Новой Зеландии — всему этому можно найти эквивалентную замену, отыскать новый источник поставок, на худой конец, — попробовать обойтись и отказаться вовсе. Другое дело — энергоносители в объёмах, потребляемых нынче странами с развитой экономикой, а к их числу, несомненно, относится подавляющее большинство стран Евросоюза. Они пока незаменимы, и их поставки из России выглядят безальтернативными.
В эпоху советско-американского глобального противоборства Европа превратилась для США в важнейший элемент выстраивания своей роли мирового лидера. По сути, такой же, какой она служила для Британии в её противостоянии с революционной Францией 200 лет назад. В той схватке Англия без опоры на континентальную Европу, может, и смогла бы выжить, благодаря островному положению и мощи линейных кораблей, господствующих в морях и океанах, но победить — никогда.
После Второй мировой войны и до последнего времени Европа всецело зависела от США — и экономически, и политически, и в вопросах безопасности. Созданный под эгидой Америки Североатлантический альянс как раз и служил организационным и политическим оформлением этой зависимости. Только опираясь на это беспрекословное и безоговорочное лидерство и используя его зачастую исключительно в своих корыстных и эгоистических интересах, США и сумели позиционировать себя в качестве сверхдержавы и мирового гегемона. Поделиться с кем-то даже частью своего влияния в Европе, допустить её зависимость ещё от кого бы то ни было для США катастрофично. Потому что это означало бы поставить под удар всю годами и десятилетиями выстраиваемую глобалистскую конструкцию, стоившую Америке триллионы долларов и неимоверных усилий.
Осуществляемая российским Бонапартом политика экспансии неизбежно вызовет жёсткое противодействие. Речь не идёт о моментальном возвращении к временам «холодной войны». И дело не в угрозе размещения у российских границ американских военных баз и даже не в дальнейших планах расширения НАТО на Восток. Всё это — задел на будущее. Сроки же грядущего Ватерлоо, скорее всего, уже назначены и подготовка к сражению идёт полным ходом.
Наверняка, уже задействованы тайные каналы «бойцов невидимого фронта», однажды сыгравших в нашей недавней истории роковую роль. Венцом этих усилий должен стать не просто желательный, а жизненно необходимый результат — возвращение страны в состояние перманентного термидора. А это им по силам: ведь подавляющее большинство термидорианцев ельцинского призыва остаются во власти и не намерены с ней расставаться.
Разумеется, подобный сценарий не исключает и другие, которые будут реализовываться или уже реализуются — последовательно или параллельно: в большой геополитической игре все яйца в одну корзину не складывают. Но то, что этот, наиболее многообещающий и прямиком ведущий к заветной цели и необходимому результату, уже сейчас осуществляется — видно невооружённым глазом. Череда больших и малых провокаций, интриг с шумными публичными развязками, странных пропагандистских проектов с неведомыми замыслами, когда, как в игре на бильярде, не угадаешь, от какого борта какой шар в какую лузу гонят, — всё свидетельствует о том, что главными игроками на электоральном поле России по-прежнему остаются спецслужбы и «шпионский интернационал». Подчеркну, — без какой бы то ни было, даже малейшей, их ответственности за результаты своей «деятельности». Так что, вполне возможно, «дорогим россиянам», как всегда, в итоге спросить будет не с кого, разве что с самих себя. И расплачиваться за всё, опять же, как всегда, придётся тоже им.

@темы: частным образом, "разные рассуждизмы", "в порядок дня"